геополитика
  политика
  экономика
  военная тропа
  антропосфера
  культура
  гнозис



регистрация
форум
О проекте Архив Досье Опросы Ссылки English PDA-версия
 

Новости  RSS
Статьи  RSS
 
 
СТАТЬИ / культура

Механизмы. Как закончилось советское детство    Версия для печати
Последние летние каникулы. Еще примерно месяца полтора. А потом сжать зубы, как-то перетерпеть еще девять месяцев, и все, прощай школа.

Павлик школе свое «прощай» уже сказал, поменял ее на какую-то шарагу. Я так и не спросил, на кого он будет там учиться. Да он и сам, кажется, не имел об этом понятия.

Мы валяли дурака. Дни были жаркие и пустые.

Единственная забота – отоварить продуктовые талоны на семью.

Великая страна доживает последние годы. В столицах толпы бушуют на митингах и демонстрациях. На окраинах тлеет война. А кое-где уже полыхает.

Но Горький – тихий провинциальный город, даром что местные пыжатся, называют его «третьей столицей». Никаких демонстраций, никаких шествий, никаких многолюдных митингов. Редкие застенчивые выступления пугливой демократической общественности, и подросток, запустивший бутылкой с бензином в окно обкома партии – вот и вся местная политика.

Едва ли ни единственным заметным признаком надвигающейся катастрофы стали продуктовые талоны. Уже года два как ввели талоны на сахар. Потом, кажется, на масло. Теперь ежемесячно выдают целую простыню с десятком ярлычков на разные продукты. Отдельно нужно получать талоны на водку и мыло.

Как-то мы с Павликом нашли на улице за сараями замызганную хозяйственную сумку с паспортом. В паспорт было вложено два комплекта талонов. Мы долго спорили: вернуть ли только паспорт или талоны тоже. В конце концов вырезали талончики на конфеты, честно их поделили, а остальное отнесли по адресу проставленной в паспорте прописки.

В магазинах постоянно очереди. Люди стоят тесно прижавшись друг к другу, выставив локти, чтобы никто не пролез со стороны. Все нервные и злые. Ближе к прилавку очередь почти всегда превращается в давку.

«Ох, ребята, - причитала какая-то старушка, когда мы с ней вместе давились за куриными желудками в гастрономе на Гагарина, - что ж это творится-то! А что дальше-то будет? Как вас-то жалко, ребята!» «Да чего? – беззаботно ответил я. – Хуже-то уже не будет». Умудренная жизнью старушка вздохнула и покачала головой.

Уже дня через два я узнал, что может быть гораздо хуже. И даже наверняка будет.

Павлика остановил на улице милицейский патруль. Годы и годы милиции на улицах почти не было видно. А тут вдруг даже по дворам стали шастать патрули.

Менты что-то у Павлика спросили. Он им что-то ответил. Может быть, грубо, а может, им просто так показалось. И его начали бить. Дубинками! У них были дубинки!

Согнувшись под ударами, Павлик увидел под ногами обломок кирпича, подхватил его и врезал одному из ментов по морде. Остальные оторопели, а Павлик швырнул в них кирпичом и убежал.

Так, по крайней мере, рассказывал он сам. Может, и врал, но я ему поверил. Был Павлик худ и невысок и, в общем, выглядел безобидно. Но я видел его в драке и знал, что внешность обманчива. Засветить кирпичом в физиономию он вполне мог.

Уж скорее неправдоподобными мне могли показаться менты, вот так запросто избивающие подростка. Тем более дубинками. Мента с дубинкой я еще в жизни не видел. На карикатурах в «Крокодиле» или какой-нибудь «Социалистической индустрии» капиталистические полицейские непременно были с дубинками – тыкали ими в грудь изможденного негра или белого бедолагу-безработного в потертом пальто. В руках советского милиционера представить дубинку было невозможно. Но и в дубинки я почему-то поверил безоговорочно и подумал еще: «Вот ведь как детство-то заканчивается!».

У Павлика были длинные вьющиеся волосы. Очень может быть, что за волосы менты его и выбрали: приняли за хиппи. Когда я пару лет спустя отрастил патлы, у нас на Караваихе какой-нибудь ханыга то и дело порывался схватить меня за рукав, тыкал пальцем и хрипел: «А ты че? Хипа?».

Я, конечно же, никаким хиппи не был. И Павлик не был тоже. И вообще хиппи были давно не в моде.

Как-то на асфальтовой дорожке в парке мы прочитали накарябанный мелом лозунг: «Ударим острым мечом рока по тупым головам нововолнистов!». Павлик от надписи пришел в восторг. Он у меня уже как-то спрашивал за кого я: за волнистов или за металлистов. Вопрос для меня смысла не имел. Ни о волнистах, ни о металлистах я не знал ничего.

Теперь же Павлик заставил меня послушать хэви-металл. У него была пара пластинок настоящего хэви-металла. Он, явно смакуя словечко, называл их «пластами». В запасе у него было полно словечек, которые будоражили мое воображение.

Пласты покупались на «куче», она же «толчок». Звучит несколько двусмысленно, но почему-то никто не обращает на это внимание. Как-то Павлик показал мне «кучу» с паркового откоса. Картина показалась грандиозной. Далеко внизу на маленьком пятачке колыхалась огромная толпа. От нее исходил даже наверху слышный гул. Кажется, там было очень весело.

В школе на классных часах нас вот уже несколько лет предостерегали от походов на «кучу». Павлик тоже рассказывал о покупке и обмене «пластов» как об опасном приключении. Во-первых, на «куче» время от времени проходили облавы. Ментовские, разумеется. Зачем? Мне этого было не понять. И Павлик тоже объяснить не смог.

Во-вторых, по «куче» бродили шакалы. «Кто, кто?», - удивленно переспросил я. «Ну, шакалы, - Павлик тоже был удивлен, что я не понимаю, - «пласты» приходят отжать просто так, или денег отобрать». Поэтому на «кучу» одному лучше не ходить. А если ты не один, шакалам можно ввалить. «Такой махач был в прошлый раз!, - Павлик рассказывал вдохновенно, как Гомер о битве троянцев с ахейцами, – Арматурой мочили!» - «Как это, арматурой?», - я был мальчик даже слишком домашний и все никак не мог привыкнуть, что жизнь, она вот такая. - «Ну а чего?». У Павлика есть тяжелая цепь – он мне ее показывал – специально чтобы п..дить шакалов. «П..дить» он выговаривает с запинкой, стесняясь. С матом мы еще не освоились, еще только учимся сквернословить.

Хэви-металл оказался музыкой грохочущей и скучной. Нет, я точно был не за металлистов.

Волну я тоже послушал. Решил, что за этих я не буду тоже и окончательно уверился в собственной исключительности. В районе вдруг наоткрывали видеосалонов. С десяток, не меньше. На каждом углу выставлены фанерные щиты с расписанием сеансов. Схема стандартная: с утра – фильмы про карате и кунг-фу, днем – американские боевики со Сталлоне и Шварценеггером (Павлик фамильярно зовет его Шварцем), ближе к вечеру – все тот же Шварц или ужастики, а потом – эротика. Возможны варианты: Шварца могут начать крутить с самого утра. Абсолютно везде показывают «Эммануэль». При этом на щитах обязательно пишут: «До 21-го года». Видимо, для рекламы.

Я был в видеосалоне пару раз, и мне не понравилось. Душный подвал с низким потолком, жесткие лавки с которых подростки тянут шеи к телевизору, гнусавый голос переводчика, запись невысокого качества, и по экрану постоянно бегут помехи.

Павлик фанатеет от зомби, мутантов и прочих кровососов. Мы с ним посмотрели «Капитан Крокус против вампиров». У меня как-то не покатило. От всего фильма я только название и запомнил.

Все-таки настоящий кинотеатр с просторным залом и большим экраном гораздо лучше. В «Электроне» какой-то киноклуб «Время» уже больше года крутит старые фильмы. Изредка показывают всякую заумь: Феллини и Антониони, но чаще что-нибудь более кассовое: «Тарзана» с Вейсмюллером, «Фантомаса» или французские костюмные фильмы с Жаном Маре.

Когда на щите около кинотеатра появилось название «Великолепная семерка» даже мой обычно угрюмо-спокойный отец пришел в возбуждение. Это был последний раз, когда мы ходили в кино вместе с отцом. И первый раз, когда я увидел настоящий вестерн. Это было гораздо лучше всех гедеэровских фильмов про индейцев, которые я видел до того. Это было начало большой любви. Но в видеосалонах вестерны не крутят.

Хочется приключений, хоть каких-нибудь. Мы обдумываем план ограбления тетки, которая торгует пирожками на остановке «Райсовет». План кажется нам безупречным. Один подходит, берет у нее со стола пирожок и убегает, не расплатившись. Если тетка за ним погонится (а она погонится почти наверняка), второй сможет забрать еще пирожков или даже запустить руку в ее кассу.

Мы обсудили план во всех деталях, но так и не смогли решить, кто подойдет первым, а кто будет потрошить брошенный товар. Идея осталась нереализованной. Не помню, кто первым из нас произнес слово «поработать». Очень может быть, что я. Еще пару лет назад, гостя летом у бабки в Лысково, я высказал желание устроиться на местный пивзавод. Но бабка Нюра решительно воспротивилась. Я так и не смог объяснить, зачем мне это понадобилось. «Денег заработаю?» - «Да зачем тебе деньги?» А действительно, зачем?

С родителями проще: хочешь – иди, работай.

Об устройстве на работу представления мы имеем весьма приблизительные, ну, кроме того, что право на труд в советской стране гарантировано каждому. Вроде бы, нужно посетить какое-то бюро по трудоустройству. Как оказалось, бюро – небольшая комнатенка, где за обшарпанным столом восседает бегемотиха в толстенных очках. Бегемотиха пьет чай и очень раздражена нашим появлением: «И чего вам не гуляется?» - «Ну вот… Денег хотим…» Неприязненно хмыкнув, бегемотиха, сопя, лезет в один из ящиков и швыряет перед нами пачку бумажек: «Вот, выбирайте!».

Выбирать на самом деле особо не из чего. Варианты разнообразием не балуют: разнорабочий, грузчик, снова грузчик, опять разнорабочий. Ну, мы, в общем, на иное не рассчитывали.

Павлик оказывается неожиданно практичным: «А где тут платят больше?». Тетка вновь неприязненно хмыкает: «Да нигде!». Переглядываемся. Вытаскиваю первую попавшуюся бумажку: «На мясокомбинат пойдем?». Павлик пожимает плечами.

Едем на мясокомбинат. Окраина города. Автобус выворачивает между какими-то садовыми товариществами. За неопрятными дощатыми заборами торчат крыши облезлых фанерных домишек. Сады перемежаются автобазами и какими-то заводиками, серые дощатые заборы – выкрашенными в бледно-желтый цвет бетонными. От обилия заборов становится тоскливо. Оформляют нас на удивление быстро. Пельменный цех, работа посменная: день – в первую смену, день – во вторую. Приступить к работе можно прямо сегодня: вторая смена начнется примерно через час.

Узнав, что это наша первая работа, тетка, принимавшая заявления об устройстве, как-то странно радуется. Из конторы мы выходим, держа каждый по куску плотного тисненого картона, обильно изукрашенного кумачовыми знаменами, золотыми шестеренками, молотами и прочей соответствующей атрибутикой. «Дорогой друг! Сегодня ты вливаешься в нашу рабочую семью. Теперь ты тоже несешь гордое звание рабочего человека. Поздравляем…». У тетки в конторе целый шкаф забит такими грамотами.

Павлик свою незамедлительно выбрасывает, а мне почему-то жалко. Но деть ее некуда, а таскать в руках у всех на виду как-то неловко. Ощущаю себя полным идиотом.

Как только мы оказываемся на территории комбината, я начинаю жалеть о нашей затее. Все тот же летний день, чистое голубое небо, солнце жарит. Но все вдруг становится как-то уж совсем уныло…

Павлик наоборот оживляется. Мы как раз сворачиваем в указанном нам направлении. «Гляди!» По дощатому настилу вниз в открытые ворота приземистого мрачного здания спускаются коровы. «На убой пошли», - поясняет Павлик на случай, если я вдруг не понял.

Мы проходим мимо этих распахнутых ворот. В десятке, наверное, книжек читал про запах смерти и всегда был уверен, что это так, для красного словца. Но нет, вот он, я его чувствую. Кошмарный и почему-то невероятно едкий. У меня слезятся глаза, и я почти бегу, размахивая нелепым куском красного картона.

Пришли. Высокое, серое, какое-то все обшарпанное и тоже мрачное здание. Как приговор. У стены высится груда рогов, копыт, каких-то костей.

Пельменный цех – на шестом этаже. Под ним, на пятом – колбасный. Это я запомнил из объяснений в конторе. Нижние этажи на первый взгляд производят впечатление заброшенных.

Поднимаемся по узкой лестнице. Бетон ступенек раскрошился. Ни одного окна. Мертвый бледный свет грязных неоновых ламп. Лифт мы не нашли, но он явно есть: за стеной очень характерно гудит и лязгает. Ощущение, что мы не вверх поднимаемся, а спускаемся в какой-то бункер. Воздух как в подземелье, холодный и сырой. И еще запах. Не такой как на улице и не такой сильный, но тоже тошнотворный.

Шестой этаж, коридорчик, что-то вроде предбанника и, наконец, наш цех. Запах становится резче. Замираю, чтобы справиться со спазмом в желудке.

Мутный свет из наполовину замалеванных голубовато-серой краской окошек. Кому и зачем понадобилось закрашивать окна на шестом этаже? Непонятно. Гудящие лампы под потолком, забранные решеткой.

Такая же голубовато-серая кафельная плитка на стенах. Сырые цементные проплешины там, где плитка осыпалась. Проплешин много.

И ни одной живой души.

Какой-то агрегат с натужным чавканьем то ли перемалывает, то ли перемешивает в огромном чане сизую массу.

- Это че? – спрашивает Павлик
- Тесто? – отвечаю неуверенно.
- Да не… Фарш.

Очередной приступ тошноты.

«Гляди!» - Павлик возбужденно дергает меня за руку. По краю чана скачет здоровенная серая крыса, килограммовая, наверное, не меньше. В глазах Павлика загорается охотничий азарт. Он озирается, чем бы в нее швырнуть. Но крыса уже пропала. Юркнула куда-то между лязгающих частей механизма. А может быть свалилась в чан.

- Офигеть! – Павлику тут явно нравится.
- Где мастера-то искать?
- Не знаю. Вон там, наверное, - Павлик тычет куда-то за агрегат.

Действительно, там обнаруживается проход. Оттуда доносятся голоса. Две тетки, одна в сером халате, другая – в ватнике, в темном закутке перебирают бумажные мешки и визгливо ругаются. «А где тут мастер?» Недружелюбно зыркнув, одна из теток машет рукой: «Туда! Туда!».

Весь пельменный цех – лабиринт из таких вот полутемных закутков и залов с частично обвалившимся кафелем. В некоторых из них громыхает и лязгает очередной агрегат. В других над мешками и коробками копошатся тетки. Лиц не видно, а фигуры у всех одинаково мешковатые. Время от времени, гудя, проезжает электрокар.

В одном из закутков – нечто вроде будки, закрытой поцарапанным оргстеклом. В будке горит свет. Заглядываем. За столом под лампой сидит мужик в робе и, старательно водя пальцем по строчкам, читает книжку. «Здравствуйте, - обращаюсь к нему с порога. – Вы мастер?».

Мужик поднимает на нас бесцветные, абсолютно прозрачные глаза, оглаживает неопрятные усы и не произносит ни звука, сидит, смотрит на нас, покачивается и молчит. И тут до меня доходит, что он пьян вдугаря.

«Э…», - смотрю на Павлика. Он пожимает плечами.

«Я мастер», - раздается у нас за спиной. Оборачиваемся. Очередная тетка в синем на этот раз халате, с какой-то действительно начальственной осанкой. Взгляд тяжелый – возникает желание вытянуться по стойке смирно. У Павлика, кажется, тоже. «На работу?» Мы поспешно киваем. «Ну, пошли! Смена скоро».

Минут через двадцать у нас есть персональные шкафчики для переодевания, персональные халаты (у меня – синий, у Павлика – серый) и персональные большие, тяжелые, обитые жестью совки. Мы стоим в одном из закутков, согнувшись над фанерным ящиком с пельменями, и совками перегружаем их в бумажные мешки. В мешок нужно насыпать двадцать килограммов, запаковать его и уложить на платформу электрокара.

Вместе с нами орудуют совками еще двое пацанов, которые трудятся в цехе уже неделю. Мы познакомились, конечно, но имена я забыл мгновенно. Мы обсудили с ними расценки: больше трех рублей в день заработать вряд ли получится, да и три-то рубля с трудом. В результате интерес к работе у меня потерян полностью. Но деваться некуда – ковыряюсь.

Павлик между делом обсуждает перспективу посещения забойного цеха. «Можно как-нибудь в обед забежать. Мужики стакан крови выпить нальют. Они сами пьют ее постоянно». Павлик воодушевляется – у меня который уже за день приступ тошноты.

Один из пацанов вслух методично подсчитывает свой дневной заработок. «Еще десять копеек», - бормочет он, водружая очередной мешок на весы. «Еще двадцать». Хочется, когда он вновь нагнется над ящиком, долбануть его совком по затылку и зарыть в пельменях.

Мы нагрузили полный кар. Мешки нужно везти в холодильник. Вообще-то нам на каре ездить не полагается, но за ним никто не приходит, и один из нас становится за рычаги. Остальные, забросив надоевшие уже порядком совки, увязываются следом.

Двери холодильника – две огромные створки, как крепостные ворота. Из-за дверей несет холодом и сыростью. Заглядываю внутрь. В белой морозной мгле шевелятся фигуры в ватниках. Мне представляется, как я делаю еще несколько шагов, и ворота холодильника захлопываются у меня за спиной. Накатывает волна панической жути.

«У Данте в самом центре ада царит дикий холод», - сообщаю я коллегам по дороге обратно. Данте я не читал, конечно же, но читал о нем. «Че?», - брезгливо переспрашивает пацан с электрокара. Павлик качает головой, осуждая мою неуместную попытку блеснуть эрудицией.

На следующее утро мать будит меня в дикую рань. У меня первая смена. Вообще-то я всегда просыпался рано — так, по крайней мере, мне казалось — часов около восьми. Но в восемь смена уже начинается. Так что мать поднимает меня около шести, да еще подгоняет, пока я, продирая глаза, натыкаюсь на кухне на табуретки: «Торопись! Ты уже опаздываешь!». Дернул же меня черт придумать себе эту проклятую работу! Спал бы себе сейчас и спал...

Выползаю из подъезда. День обещает быть прекрасным. Солнце еще только показалось из-за крыш, но уже жаркое, до бела раскаленное. Небо невероятно голубое, без единого облачка. Зелень листьев яркая и какая-то праздничная. И все это великолепие я променял на пельменный цех, на его мрачную сырость и кошмарные запахи. Приговоренный к смерти, наверное, примерно такими глазами смотрит на утро своего последнего дня.

Пока болтаюсь, ухватившись за поручень в переполненном автобусе, у меня случается озарение. А ведь будущая моя жизнь, значительный ее кусок, будет вот такой. Не мясокомбинат, конечно, что-нибудь другое, но, по-сути, то же самое: ранние подъемы, ватная голова и восемь часов какого-нибудь неприятного занятия. Открывшаяся истина настолько чудовищна, что я готов разрыдаться. Сдерживаюсь с трудом.

Часы над стеклянными дверями проходной показывают без пяти восемь. От проходной до цеха идти минут десять. А там еще переодеваться. Явно опоздал.

В проходной толстая рыжая баба, мельком бросив взгляд на мой пропуск, вдруг заявляет: «Он у тебя без фотографии. Паспорт давай!». Застываю, опешив. В пропуске места под фотографию не предусмотрено. Зато там написано: «Действителен без предъявления документов». Бабе, разумеется, это отлично известно. Паспорта у меня с собой нет. У меня его вообще еще нет.

- Так не нужен же паспорт...
- А откуда я знаю, что это ты! - баба глядит с ленивым любопытством. Ей скучно, а я — нежданно подвернувшееся развлечение.

Возникает радостная мысль развернутся и уйти, и покончить с нелепой идеей поработать. Ласковый день манит...

«Пропустите! Я на работу опаздываю!», - как всегда, столкнувшись с явной несправедливостью, я начинаю чрезмерно нервничать и суетиться. Бабища забавляется, ждет, что я буду делать дальше.

Пытаюсь пройти за турникет. «А ну, стой!» - она вскакивает и хватается за кобуру. Ёлки! У бабищи на поясе кобура — только сейчас заметил. «Может ведь и застрелить», - проскакивает мысль. Но я чувствую такую обиду, что испугаться не успеваю. «К начальнику охраны пойдем!», - говорит она грозно.

Идти, впрочем, никуда не нужно – комнатушка охраны здесь же, при проходной. Бабиша заталкивает меня внутрь, а сама встает в дверях, грозно положив руку на кобуру.

В комнате в это время двое мужиков обыскивают третьего, извлекая у него из каких-то невообразимых мест гирлянды сарделек. Обыскиваемый покорно поднимает руки, задирает рубашку, поворачивается. Появившихся неоткуда сарделек становится все больше и больше. Выглядит это как скверно отрежессированный номер фокусника-любителя и продолжается долго, очень долго. Я стою и вяло размышляю, откуда взялся этот нелепый несун в восемь часов утра, когда смена еще только началась.

Наконец с обыском покончено, мужика уводят куда-то, и внимание обращается на меня. «Этот чего?» Вопрос обращен не ко мне, но удержаться невозможно: «Вот. На работу хочу попасть». Баба криво усмехается и молчит. Разбирательство занимает минуты две. «Дура! - орет начальник охраны на рыжую бабу. - Опять ты, бл..ь, за свое!». Та косится на меня и довольно жмурится. Прижучила сопляка!

Опаздываю я минут на сорок. Мастер оправданий моих даже не выслушала. Она все так же сурова и немногословна. «Вот, - кивает на стоящую рядом бабку в пуховом платке и валенках, - с ней пойдешь сейчас. В колбасном помочь надо. После обеда вернешься».

Тащусь вслед за бабкой на пятый этаж. В колбасном цехе пахнет тоже противно, но хотя бы не так резко. Зато сырость промозглая просто невероятная. Пробираемся между рядами развешанных колбас. Трясусь от холода и бешено завидую бабке, ее пуховому платку и валенкам. Валенки бабке сильно велеки, едва не сваливаются, но все-таки это лучше моих драных клеенчатых кроссовок. «А на улице сейчас солнышко, тепло», - думаю со злостью.

За рядами колбасы обнаруживаются сбившиеся в кучу металлические тележки на роликовых колесах. Бабка с лязгом выдирает одну из них и брезгливо толкает мне: «Давай, поехали».

Толкаю громыхающую тележку какими-то полутемными коридорами. Роликовые колеса цепляются за неровности пола. Тележку постоянно ведет то вправо, то влево. К тому же бабка та еще... Вцепилась в край, но толкать не помогает, а скорее мешает, висит, болтается, ежеминутно теряя валенки.

За всем этим я не сразу понимаю, что мы спускаемся вниз и уже оказались на этажах, которые казались мне необитаемыми. Оказывается, сюда можно съехать минуя лестницы. Здесь, кажется, ничего нет, кроме холодильников — по обе стороны коридора сплошняком огромные, покрытые инеем двери. От холода у меня зуб на зуб не попадает. А сырость такая, что тележку мы толкаем сквозь густые клочья тумана.

«Сюда», - командует бабка. Распахиваются двери, белая клубящаяся мгла вырывается в коридор, волна мороза едва не валит с ног. Чувствую, что просто не смогу себя заставить зайти. Бабка зыркает на меня и милостиво разрешает: «Ладно, внутрь не ходи, жди». Заталкиваю тележку в двери и поспешно отскакиваю в сторону...

Не знаю, чего нам там нагрузили, но нагрузили от души. Приходится упираться, чтобы сдвинуть тележку с места, и она стала совершенно неуправляемой. Нас бросает от одной стенки коридора к другой.

- Поворачивай к лифту!
- Куда?
- К лифту. Вон, налево.

Створки лифта почти не отличаются от дверей холодильника: такие же огромные, серые и покрытые инеем. Бабка пытается их отжать и голосит в образовавшуюся щель: «Виктор! Виктор!». Ничего не происходит. «Виктор! - вновь кричит бабка, а потом, оборачивается и говорит ворчливо, - Е..тся опять!» Вот те раз!. Пока мы толкали тележку,бабка бухтела, ворчала и ругалась, не переставая, но не материлась. О чем это она? «Людка чай поди опять к нему пришла! Остановили лифт где-то между этажами и е..тся! - бабка вновь вцепляется в створки, - Виктор! Виктор!». Наконец раздается гуденье и лязганье приближающегося лифта.

Створки разъезжаются, из проема, оправляя халат выходит тетка. «О! Глядите пошла!», - начинает голосить бабка, но та молча отодвигает ее плечом и с гордо поднятой головой удаляется в туман коридора. Я даже не успеваю разглядеть какая она была. Молодая? Красивая или нет? Бабка, поперхнувшись, обиженно сопит.

«Ну, давайте! Завозите!», - командует она. Толкаю тележку в лифт. С другой стороны в нее вцепляется Виктор. Какой-то он мелкий, с неопрятной щетиной, и табачная вонища перебивает даже все прочие запахи. «Что? Опять е..тесь? - визгливо вопрошает бабка. - А! Прямо на работе!». «А чего?», - отвечает Виктор радосто-дебильным голосом. Не заметно, чтобы он был особо смущен. «Давай на пятый!». Лифт дергается и с гудением ползет вверх.

Бабка продолжает визгливо браниться, Виктор что-то неразборчиво бухтит ей в ответ. А я стою, зажатый в угол тележкой, разглядываю металлический пол, по которому размазаны какие-то мясные ошметки, и думаю, что вот буквально только что, вот прямо здесь...

«Вон и практикант тоже... Смотри, какой молодой», - слышу я и понимаю, что бабка пытается пристыдить Виктора моей персоной. Лифт останавливается, двери разъезжаются.

- Давай, практикант, толкай, - бабка вцепляется в тележку.
- Я — не практикант, - говорю зачем-то.
- Как не практикант? Ты не из техникума?
- Я на лето устроился поработать.
- А... - в голосе бабки мгновенно появляется враждебность. - Ну, давай толкай!

Сама она тележку отпускает и больше к ней не притрагивается. Что, впрочем, и к лучшему: одному с ней управляться удобнее.

Мы проделываем еще два рейса. Бабка помыкает мной со все нарастающей злобой. По началу я не знаю, как к этому относиться, но вдруг понимаю, что сам виноват. Никто меня за язык не тянул. Я был для нее свой, мальчик из техникума. У нас была общяя судьба. И вдруг оказалось, что я — из другого мира, а здесь — по собственной какой-то непонятной прихоти. Натешусь и уйду, а она так и будет до самого конца толкать тележку по сырым и холодным коридорам.

В обеденный перерыв нахожу в столовой Павлика и своих вчерашних знакомых. «Ты че сегодня? Где был?» Хочется рассказать им про Виктора, и чем он занимается в лифте. Но как-то неловко. И я рассказываю про мужика, которого обыскивали на проходной, про груды сосисок.

«Это чего, - откликается тот, который вчера считал заработанные копейки. - Знаешь еще как делают? Берут язык говяжий, в женский чулок вот сюда себе...», - он показывает на гульфик. «Только в охране знакомые должны быть, - перебивает его второй. - Иначе хрен вынесешь». «Если знакомые в охране, то нахрена в штаны-то это дело совать?», - спрашиваю. От моего вопроса отмахиваются как от глупого и начинают увлеченно обсуждать разные способы прятать мясо и колбасу, чтобы пронести через проходную.

Пока обед не кончился, успеваю выскочить на улицу. Лучше бы я этого не делал — только душу травить. В такую погоду хорошо сидеть на берегу у речки или книжку на балконе читать, а не ковыряться в ящике смерзшихся пельменей. Хоть бы ливень завернул, или еще лучше град пошел. Было бы легче, наверное. Но нет же! Кажется никогда еще не видел такого пронзительно-голубого неба...

В цехе пацаны увлеченно гоняют крысу. Павлик наконец-то нашел, чем в нее кидать. Совок оказался снарядом очень удобным, только в крысу попасть все равно сложно. Она мечется, резкими бросками перескакивает с одного лязгающего агрегата на другой. Павлик раз за разом промахивается. Совок врезается в стену, кафель ломается и с грохотом падает на пол. Я думаю уже, что им с животным не совладать. Но тут крыса делает неудачный рывок, соскальзывает с кромки чана и, пискнув, исчезает в размешиваемой сизой массе.

Меня ставят работать с женщинами. Две коренастые мужиковатые тетки и девчонка. Все работницы пельменного цеха кажутся мне старыми, хотя на самом деле теткам и тридцати нет, наверное. А девчонка совсем молодая, не старше меня. Ее тоже явно не радует, что она сейчас находится вот здесь в компании нас и ящика пельменей. Она угрюмо зыркает из-под насупленных бровей и молчит. А тетки трындят без умолку.

«Я, когда молодая была, только устроилась, мне комнату в общежитии дали, - разглагольствует одна из них, запаковывая очередной насыпанный нами мешок. - Мы утром с соседкой просыпаемся... Ранища, на работу не хочется. Она мне говорит: давай не пойдем. И не идем». Как я ее понимаю... «И так два дня гуляем. А потом мастер к нам прямо в комнату приходит. Ругается и по жопе нас прямо: чтоб завтра, бл..и, на работе были! Вот... А с парнями-то лучше...». И вдруг она ставит мешок на пол, оглядывает нас с девчонкой: «А вы ведь молодые! Вы же могли бы...». Мы в панике переглядываемся.

- Вот тебе сколько лет?
- Шестнадцать почти.

Шестнадцать мне будет на самом деле еще только в ноябре. О сексе я думаю постоянно. Женские ноги, любые, даже не самые стройные, даже вовсе колесом, сводят меня с ума. Юбка немного выше колена, и я моментально прихожу в возбуждение. На лицо даже не смотрю. Красивая, страшненькая — это все неважно. Но вновь вспомнился Виктор, мясные клочья на полу лифта... Это гасит любые желания... Нет, не надо...

- А тебе сколько? - поворачивается тетка к девченке. Идея состряпать из нас рабочую династию, кажется, увлекает ее всерьез.
- Семнадцать.
- Да? Ну вот видите!

Девчонка краснеет. «Не... Молодой слишком», - бормочет она и поспешно зарывается в пельмени. Тетка довольна, радостно смеется.

На следующий день я работаю один. Маленькая комнатушка, над головой нависает огромная воронка. В воронку откуда-то из стены на ленте транспортера выплывают и сыпятся пельмени. Снизу к воронке тянется лента целофана. Надувается прозрачный пузырь, в него вываливаются пельмени. Пузырь с чавканьем отрывается от воронки. Я подхватываю упаковку и укладываю в коробку. Целофан гладкий и плотный, на ощупь очень приятный, гораздо приятнее ручки совка. И пельменного теста на руках не остается. И вообще одному работать лучше.

Лениво думаю обо всем этом, пересчитываю пакеты, вижу сны наяву и спохватываюсь только, когда пельмени начинают сыпаться мне на голову. Целофановую ленту заело, а верхний транспортер работает исправно. Пельмени переполняли воронку и сыплются через край. Не успеваю опомниться, как уже стою зарытый в ледяные пельмени по пояс.

На мой испуганный крик прибегает мужик, тот самый, который в наш первый рабочий день пьяный сидел в кабинке мастера и читал книгу. Он и сейчас пьяный. Кажется, он пьяный всегда. Но в этот раз он не молчит, матерится вовсю, нечленораздельно, но очень громко: «Выключатель, бл..ь! Вырубай на..й!». Но где этот выключатель, мне не показали.

А пельмени продолжают сыпаться. Уже вываливаются за порог моей клетушки. Накатывает паника. Живо представляю, как я сейчас буду погребен под этими белыми мерзлыми комками теста. Мужик бессильно подпрыгивает по ту сторону проема, в отчаянии выкрикивая: «Сука! Сука!» Волна пельменей подкатывает к его раздолбанным ботинкам.

И тут я обнаруживаю на стене черную коробку с большой щербатой красной кнопкой, странно даже, что не заметил ее раньше. Несколько раз молочу по ней кулаком. Агрегат останавливается, потом запускается вновь, потом умирает уже насовсем. Лавина пельменей прекращается. Мужик выдыхает с облегчением. «Щас, бл..ь, лопату тебе принесу. Будешь на..й разгребать...».

Лопата огромная фанерная. Выкапываться ею в тесной комнатушке жутко неудобно. Стою по грудь в пельменях с лопатой над головой и пытаюсь черенком проковырять себе путь к свободе. Пельмени меж тем начинают оттаивать. Привычное уже ощущение холода и сырости. Те, что были в самом низу, превратились в серую слизь. Противно чавкает, ноги скользят.

Вырываюсь наконец из плена и начинаю сгребать все это в бумажные мешки. Лопата с отвратительным звуком скребет по бетонному полу...

В обед в столовой говорю Павлику: «Вот любил же я пельмени. Самая любимая с детства еда была. А теперь смотреть на них уже не могу. Вот еще чуть-чуть...» «Ну так надо наесться напоследок хорошенько, - усмехается Павлик. - Давай сегодня возьмем по пачке».

Перспектива кажется заманчивой. Пельмени противны мне уже до тошноты, но кража возбуждает. Вот только воспоминание о шмоне на проходной смущает...

Но у Павлика уже все продумано. Он ведет меня на улицу. За нашим корпусом - какие-то руины. Перелезаем через груду битого кирпича и оказываемся у огромных намертво закрытых ржавых ворот. Под ворота можно тушу коровы просунуть, не то что два маленьких пакета. «Эти ворота за углом от проходной. Понял?». Не знаю, когда Павлик успел все это разведать.

После работы притаскиваю в раздевалку пельмени. Внутри колотится радостное предвкушение пусть и маленького, но все-таки приключения. Выходим на улицу, вокруг никого. У нас, малолеток, рабочий день на час короче — народ домой еще не повалил. Вновь перелезаем через груду кирпича, суем пакеты под ворота и в полной уверенности, что нас никто не видел, направляемся к проходной. Махнув перед охраной пропусками, радостно смеясь выскакиваем на улицу и заворачиваем за угол...

То ли мы ошиблись, и кто-то все-таки видел, как мы засовывали пельмени под ворота, то ли в охране мясокомбината работают запредельно проницательные люди, то ли... В общем, я не знаю, как так получилось, но в тот момент, когда мы извлекаем пакеты из-под ворот, за спиной раздается окрик: «Стоять!» Три человека, двое из них в форме, а у одного даже, кажется, кобура, прижали нас к воротам. Я завертел головой, заозирался. Слева — заборы каких-то очередных садов, между заборами — узкий проход. Где-то там дальше должна быть железнодорожная ветка. Справа — широкая асфальтированная дорога. Бежать, по идее, надо налево. В садах можно затеряться, а на дороге уж точно не спрячешься. Впрочем, рассчитывать что-то бессмысленно. Все равно эти трое перекрыли все пути.

Пока я вот так стою и раздумываю, Павлик делает рывок и, проскочив у мужиков прямо под руками, скрывается в проходе между заборами. Двое бросаются за ним. Дольше тянуть нельзя. Кидаюсь вправо. Я не самый резвый бегун, но стартовал хорошо. Мой преследователь немолод и тучен, но упорен. И хотя он остался далеко позади, не сдается. Слышу сопение и топот его ног. Бежим.

Долго бежать непривычно. В боку уже закололо. Пакет пельменей очень мешает. С удивлением понимаю, что он по-прежнему зажат у меня в руке. Разворачиваюсь и швыряю пельмени в преследователя, целюсь в голову. Мужик, отпрыгивает, спотыкается и летит в канаву. А я разворачиваюсь и бегу дальше, увязая ногами в раскаленном солнцем асфальте.

28.11.2012 Кирилл Лодыгин


Комментарии (1)


 
Обсудить материал можно также на нашем форуме.

Если Вы заметили ошибку, то выделите её и нажмите на Ctrl-Enter,
чтобы сообщить о ней корректору.



культура
 
В ожидании конца. О занявших оборону вокруг бастионов добра (Кирилл Лодыгин)
Механизмы. Как закончилось советское детство (Кирилл Лодыгин)
Юбилейные гимны куртуазной поэтики (Дмитрий Силкан)
  ::Архив раздела::


 
ИЗБРАННОЕ
 
 
геополитика

С-300: судебные тяжбы, ВПК и профессиональная некомпетентность
Игорь Панкратенко

 
геополитика

«Уход с политической арены Ким Чен Ира означает не конец проблем, а их начало»
Константин Асмолов

 
политика

«В США одна из наименее демократических систем во всём западном мире»
Ральф Нейдер

 
культура

После России
Фёдор Крашенинников

 

НОВОСТИ
 
23.11.2016 Главу Счетной палаты Украины отправили под домашний арест
09.06.2015 Самара: пожарные провели показательное выступление для жителей города
12.05.2015 Жители Подмосковья смогут на сайте рассчитать сумму земельного налога
07.05.2015 В Беларуси проверят всех, кто предлагает деньги взаймы в интернете
29.04.2015 С поверхности Москвы-реки ежедневно убирают 10 тонн отходов
27.04.2015 Назарбаев возложил на рубль ответственность за колебание курса тенге
20.02.2015 Экологи обеспокоены планами строительства в Сочинском нацпарке
17.01.2015 Бойцы батальона "Айдар" носят "ролекс" и живут в элитных особняках
11.01.2015 В России поступили в продажу первые мусульманские телефоны
03.01.2015 Украина: одесситы выходят на улицу, требуя вернуть электричество в свои дома
03.01.2015 Ученые: люди игнорируют первые симптомы онкологии
03.01.2015 Победитель VIII Съезда Дедов Морозов рассказал о своей нелегкой работе
03.01.2015 Заемщикам валютной ипотеки могут помочь на законодательном уровне
26.12.2014 Дворкович: цены на гречку должны стабилизироваться после схода снега
16.12.2014 Москвичи отказываются от услуг стилистов и дорогих ресторанов
11.12.2014 IKEA открыла в Подмосковье кинозал с кроватями вместо кресел
02.12.2014 Российского бегуна дисквалифицировали за провоз препарата для повышения потенции
28.11.2014 В Киеве на фестивале уличной еды предлагали блюда с органами
26.11.2014 Санкции Запада мешают России строить в Крыму электростанции
25.11.2014 Sony Pictures отключила свои компьютерные системы после хакерских атак
Остальные новости


 
ПОИСК НОВОСТЕЙ

Период    
с  
по  
В тематическом разделе
 
В заголовке
 
В тексте
 
     
   
 

 
 
     
Мнения, выраженные в публикациях на сайте zvezda.ru, принадлежат авторам публикаций и могут не совпадать с мнением редакции журнала "Полярная Звезда".
При использовании материалов сайта ссылка на сетевой журнал "Полярная Звезда" обязательна.
НАШИ ПАРТНЕРЫ