Однако они не являются предметами рассмотрения настоящей работы, направленной на изучение терроризма именно как закономерного порождения современного этапа развития человечества и анализа роли, которую терроризм играет на этом этапе.

Новое основное противоречие развития человечества

Современный этап мирового развития обычно характеризуют словом «глобализация», понимая под ним процесс формирования в мировом масштабе единого финансово-информационного пространства на основе новых, преимущественно компьютерных технологий.

Увеличение роли технологий превращает финансы из главного источника и символа рыночной силы в ее следствие. Деньги теряют значение, а конкурентоспособность все больше определяется технологиями, передача и использование которых оказывается на порядок более сложным делом, чем передачи и использования денег. Главный барьер – образование и благосостояние: необразованный человек не сможет использовать технологии, даже если получит их (купит или украдет), а бедное общество не в состоянии подготовить и сохранить достаточное для пользования ими количество образованных людей. Это создает объективный, технологически обусловленный разрыв между развитыми и развивающимися странами, который в современных условиях нельзя преодолеть в принципе.

Данный разрыв углубляется кардинальным изменением ключевых ресурсов развития: это уже не пространство с достаточно жестко закрепленным на нем производством, но в первую очередь мобильные финансы и интеллект. Соответственно, эффективное освоение той или иной территории заключается уже не в оздоровлении и развитии находящегося на ней общества (бывшее содержанием как основанной на прямом политическом господстве «английской» модели колониализма, так и основанной на косвенном экономическом контроле «американской» модели неоколониализма), но, напротив, во все большей степени в изъятии его финансовых и интеллектуальных ресурсов. Понятно, что такое изъятие проще всего осуществимо через погружение осваиваемого общества в глубокий кризис. При этом прогресс более развитого общества идет за счет деградации осваиваемого, менее развитого, и масштабы деградации, как всегда при развитии за счет разрушения, превосходят выигрыш более развитого общества.

Таким образом, глобализация качественно изменила характер сотрудничества между развитыми и развивающимися странами: созидательное освоение вторых первыми при помощи прямых инвестиций постепенно уступает место разрушительному освоению при помощи изъятия финансов и интеллекта. Осмысление этого перехода породило понятие «конченых стран» (дословный перевод с английского – «упавшие страны»), утративших не только важнейшие - интеллектуальные - ресурсы, но и саму способность их производить.

При этом единство рынка обеспечивает всеобщность и небывалую, неуклонно нарастающую остроту конкуренции, объективно усиливающей сильных (в первую очередь США) и ослабляющей слабых. Углубляя технологически обусловленную пропасть между развитыми и развивающимися странами (так называемым "золотым миллиардом" и остальным человечеством), конкуренция из механизма воспитания и развития слабых обществ к настоящему времени уже фактически превратилась в механизм их уничтожения.

Это принципиально затруднило все развитие человечества. Как показал обширный доклад, подготовленный специалистами ООН к Саммиту тысячелетия 2000 года, в 90-е годы, с началом глобализации, увеличение богатства впервые перестало автоматически вести к решению фундаментальных проблем человечества (бедность, неграмотность, болезни, неравноправие женщин, эксплуатация детей, загрязнение окружающей среды и т.д.). Это достаточно убедительно свидетельствует об определенной исчерпанности сложившейся в последние годы модели его развития.

Таким образом, технологический прогресс, усиливая на этапе глобализации рыночную конкуренцию до невыносимого для основной массы человечества уровня, подрывает само развитие человечества и делает его невосприимчивым к своим же собственным достижениям. Тем самым технологический прогресс ограничивает себя только развитыми странами, причем обострение конкуренции в перспективе ведет к сужению круга этих стран, а ограниченность рынков сбыта дорогой высокотехнологичной продукции, производимой относительно благополучными странами, уже сейчас начинает тормозить технологический прогресс в них самих.

Выход видится либо в кардинальном и сопровождающемся поэтому глубокими экономическими потрясениями повышении эффективности технологий (а значит - их относительном удешевлении) путем распространения так называемых "закрывающих технологий" (что маловероятно), либо в корректировке рыночного характера технологического прогресса и конкуренции. Недаром наиболее перспективные в технологическом отношении сферы бизнеса существуют лишь на ограниченно рыночной основе: связанные с формированием сознания настолько эффективны, что не нуждаются в привлечении средств (никто никогда не слышал о размещении акций, например, консалтинговых, юридических или политтехнологических фирм), а Интернет-компании и через 1,5 года после биржевого краха не интересуются показателями рентабельности.

Однако путь к этому будет исключительно долгим и извилистым.

Принципиально важно подчеркнуть, что с нарастающими проблемами сталкиваются при этом не только развивающиеся, но и развитые страны.

В отношении последних наиболее очевиден структурный кризис, связанный со "сбрасыванием" США индустриальных производств (за исключением обслуживающих само американское общество) и их заменой более эффективными информационными технологиями. Понятно, что столь масштабная замена (с учетом направленности этих технологий на изменение сознания, а не окружающей среды - беспрецедентная в истории человечества) не может обойтись без глубоких и болезненных диспропорций.

Однако значительно более серьезным аспектом переживаемого развитыми странами, и в первую очередь США, структурного кризиса оказывается то, что колоссальная эффективность информационных технологий объективно ограничивает возможность их рыночного развития. Высокая производительность привела к тому, что объемы "информационного производства" оказались избыточными не только для внутреннего американского рынка (как бы ни стимулировали США свое потребление), но и для мирового рынка в целом.

Это "информационное перепроизводство" было усугублено внезапным замедлением роста (а возможно, и абсолютным сужением) мировых рынков сбыта продукции информационных технологий, натолкнувшихся сразу на два барьера: благосостояния и культуры.

Первый очевиден: то, что растущая пропасть между развитыми странами и остальным миром приобрела технологический характер, объективно ограничивает распространение совершенных технологий, которые оказываются избыточно качественными и неприемлемо дорогими. Таким образом, "цифровое неравенство" объективно ограничивает перспективы не только развивающихся, но и развитых стран.

Однако наиболее важным представляется второй барьер, связанный с преимущественной ориентацией информационных технологий на сознание человека. Принадлежность объекта воздействия к иной культуре кардинально снижает их эффективность и, соответственно, ограничивает спрос на них по сравнению с обычными, не информационными технологиями. «Культурный барьер», нечувствительный для вчерашнего и позавчерашнего символа Америки - автомобиля «Форд», роковым образом оказывается непреодолимым для локомотива ее сегодняшнего развития – телеканала CNN.

Поэтому борьба за расширение рынков информационных технологий волей-неволей станет (и уже становится) борьбой за вестернизацию культур традиционных обществ, за распространение (в том числе и насильственное) американской системы ценностей и американского образа жизни. Это вызовет крах слабых стран (даже в "пограничной" России с сильным западным пластом в национальной культуре попытки форсированной вестернизации привели лишь к национальной катастрофе 1990-1992 и финансово-идеологической - 1998 года) и обострение противостояния относительно сильных стран незападных культур с развитыми странами.

Таким образом, технологический прогресс не просто лишает развивающиеся страны приемлемых для их населения перспектив, но и обрекает развитые страны на осуществление масштабной культурно-информационной экспансии, направленной на коренную перестройку незападных культур и, строго говоря, обреченную на неудачу.

Эта кажущаяся безысходность (при входе в новый виток развития механизм разрешения его движущего противоречия никогда не бывает виден) отражает смену основного противоречия развития человечества.

До краха коммунистического режима в СССР, который условно можно датировать 19 августа 1991 года, это противоречие заключалось в противостоянии между капиталистическими и социалистическими принципами общественного развития. «Переходный период», как представляется, завершился совсем недавно – после террористического акта 11 сентября. Этот террористический акт не только наиболее зримо воплотил масштаб и остроту нового противоречия, но и привел наследника одного из основных действующих лиц прошлого противостояния – Россию – к целой серии вполне добровольных уступок, совокупность которых не просто стала выражением отказа от претензий на роль мировой державы, но и лишила ее всякой возможности на претензии такого рода в обозримом будущем.

После 11 сентября основным противоречием мировой истории стало противоречие уже не между социализмом и капитализмом (опирающимися на общий технологический базис и в значительной мере – на общую культурную основу), но между развитыми и развивающимися странами, находящимися в принципиально различных условиях и развивающимися по совершенно различным, недоступным друг для друга (а частично – и для понимания друг друга) моделям.

Противоречие между развитыми и развивающимися странами наиболее ярко и нетерпимо проявляется в прямом ухудшении условий существования основной (и при этом в целом увеличивающейся) части человечества за счет ускорения развития и роста благосостояния его абсолютного (и при том неуклонно сокращающегося) меньшинства. При этом растущий разрыв между двумя частями, на которые раскалывается человечество, становится объективным тормозом развития его передовой части.

Именно через призму этих процессов следует рассматривать все существенные для развития последнего явления, – в том числе, разумеется, и международный терроризм.

Население развивающихся стран, отставание которых от развитых стремительно нарастает, несмотря на все усилия, оказывается в целом враждебно этим странам и их ценностям еще и потому, что, все более полно (в силу формирования единого информационного пространства) знакомясь с этими ценностями, все более остро сознает их принципиальную недоступность для себя и своих детей. Связанное с этим отчаяние закономерно переходит в озлобление и враждебность к развитым странам и в первую очередь к их лидеру и символу, – США. По мере того, как разумные и цивилизованные методы протеста против столь очевидной несправедливости будут доказывать свою несостоятельность, неизбежно будет возрастать склонность представителей развивающихся стран (как на уровне частных лиц, так и представителей корпораций и даже государств) к варварским, грубым и единственно создающим иллюзию эффективности террористическим мерам.

При этом террористы, разумеется, будут сознавать и эффективно использовать эту тенденцию, представая в глазах абсолютного большинства человечества в качестве не преступников, но революционеров, борющихся за естественные права – хотя, возможно, и не всегда приемлемыми и взвешенными методами.

Подобное развитие событий, как представляется, носит, к сожалению, закономерный характер.

Эмоциональное понимание того, что террор не имеет оправдания, часто не позволяет осознать, что он имеет причину. В целом ряде случаев даже сама попытка поиска этой объективной причины ожесточенно отвергается и преследуется (порою почти так же жестко, как и настоящий терроризм) не только истеричными и неуравновешенными либеральными экстремистами, не сознающими, что понимание – путь не к прощению зла, но к его искоренению, но и вполне разумными и внешне цивилизованными политиками развитых стран.

Позиция последних носит вполне рациональный характер вызвана пониманием или во всяком случае верным ощущением того, что международный терроризм вызван в том числе и неоправданно эгоистичной реализацией интересов развитых стран, ведущей к подрыву и торможению прогресса остального человечества. Стремясь защитить собственные национальные и групповые интересы, в том числе и в прямой ущерб интересам всех остальных стран, они поэтому пытаются отвлечь внимание мировой общественности от объективных причин, порождающих терроризм, и свести его проблему к исключительно силовым аспектам, превратив борьбу с ним из устранения его причин при помощи необходимой, хотя и болезненной модернизации человечества в устранение его следствий при помощи традиционной борьбы с «мировым злом» при помощи силовых операций и спецслужб.

Между тем спецслужбы владеют тысячами способов борьбы с террористами, но сами по себе никогда не могут победить их. К победе ведет лишь один путь: искоренение причины террора.

Потрясение и искренняя солидарность с народом США после террористического акта 11 сентября 2001 года (никто не может понять его лучше россиян, в сентябре 1999 и в августе 2000 испытавших подобный шок, остро переживающих реальную угрозу стать жертвой терракта и сейчас) не должны заслонять тот самоочевидный факт, что фундаментальной причиной террористических актов стала политика самих США.

Как было показано выше, они строят свое благополучие на последовательной и эффективной дестабилизации остального мира (не только развивающихся, но, как показала подорвавшая экономику Европы вполне террористическая агрессия против Югославии в 1999 году, и развитых стран). Цель этой политики – обеспечение собственного устойчивого развития за счет создания и поддержание глобальной неустойчивости, привлечение капиталов и интеллекта со всего мира созданием и поддержанием ситуации, когда проблемы остального человечества качественно превосходят проблемы американского общества.

США высокомерно игнорируют интересы других народов и, попирая все божеские и человеческие законы, всеми силами углубляют ту самую пропасть между развитым и развивающимся миром, из которой и вырывается время от времени дьявол международного терроризма. "Кто сеет ветер – пожнет бурю": мы помним, что назначенный американцами «террористом № 1» Усама бен Ладен воспитывался и обучался именно ими – и как оружие именно против нашей страны.

Как это ни чудовищно звучит, человечеству повезло со временем терракта 11 сентября 2001 года. Если бы он произошел раньше, во время неприкрыто террористической агрессии НАТО против Югославии (масштабы которой значительно превышали масштабы удара по США) или когда нанесенные ей международному общественному сознанию раны еще были свежи, он мог вновь разделить мир на два лагеря не скрыто, как сейчас, а в наиболее открытой и разрушительной для общественной психологии форме.

Самое трагичное – что самоубийственная в своем разрушительном эгоизме стратегия обеспечения процветания США за счет "экспорта нестабильности" продиктована не злым умыслом или групповым помешательством, но объективной реальностью и потому в принципе не может быть изменена ни внешним воздействием на США, ни осознанной деятельностью представителей американских элит. Ведь она является всего лишь объективно обусловленной формой реализации основного противоречия современного этапа развития человечества.

Поэтому, хотя в краткосрочном плане относительная безопасность мира обеспечена энергичным давлением на потенциальных террористов, а в среднесрочном - сотрудничеством до смерти перепуганных спецслужб (насколько можно понять по суете американских специалистов, они так и не смогли не то что найти виновных, но даже понять, кто на самом деле осуществил терракт 11 сентября!), в долгосрочной перспективе глобальная нестабильность будет продолжать нарастать. Человечеству просто сказочно повезет, если через 5 лет или более оно отделается всего лишь новыми тысячами жертв.

Источники терроризма в развитых странах

Нет ничего более соблазнительного, чем ограничиться изложением приведенных выше соображений и, пусть даже не отрицая вины развитых стран, объявить международный терроризм исключительно «исчадием третьего мира» и целиком приписать его вековечному противостоянию между Севером и Югом.

Однако такой подход представляется неприемлемо упрощенным. Как и большинство устойчивых явлений, терроризм многогранен и порожден многими по-разному проявляющимися причинами, пусть даже и имеющими общие корни.

Развитым обществам самим по себе, без всякого влияния со стороны развивающихся стран – просто в силу общественной активности граждан и обостренным чувством справедливости - в высшей степени свойственны разнообразные движения протеста. Объяснения студенческих волнений 60-х, левацкого террора 70-х и движения за мир 80-х годов исключительно «происками Москвы» столь же адекватны и в той же степени являются плодом избыточного доверия к саморекламе отставников соответствующих спецслужб, что и объяснение распада Советского Союза спецоперацией ЦРУ (которое еще в конце 1990 года официально предупреждало руководство США от доверия к Горбачеву, считая «перестройку» и «гласность» хитрым трюком для дезинформации США) или иных американских спецслужб.

В конце 90-х годов развитые страны столкнулись с новым мощным и весьма эффективным протестным движением – антиглобалистами. Несмотря на финансирование преимущественно из развивающихся стран (в основном левацкими, связанными с наркомафией группировками Латинской Америки, а также отдельными крупными корпорациями и, эпизодически, – более или менее радикальными исламскими организациями), движение антиглобалистов глубоко укоренено именно в развитых обществах и является именно их порождением.

Причиной его взрывного и стремительного распространения (как и распространенности протестного движения в целом) представляется прежде всего то, что рост производительности труда в сочетании с увеличением качества жизни и надежной социальной защитой порождает в развитых странах значительный слой людей, не находящих себе приемлемого применения в общественном производстве, но тем не менее обеспечиваемых обществом (достаточно указать на рост безработицы в развитых странах Европы во второй половине ХХ века).

Представители этого люмпенизированного слоя, несмотря на относительно (по меркам развивающихся стран) высокий уровень жизни, в силу недостаточной социализации не могут найти конструктивного приложения своей энергии и способностям, склонны чувствовать себя несправедливо обиженными и являются благодатной средой для распространения любых протестных движений.

«Мотор» глобализации – распространение и развитие современных информационных технологий – превращая в наиболее коммерчески эффективный вид бизнеса формирование сознания и кардинально повышая производительность труда, создает тем самым предпосылки для качественного расширения люмпенизированных слоев и, соответственно, качественного усиления внутреннего недовольства и внутренней нестабильности в развитых обществах.

В самом деле: в силу эффективности, влиятельности и привлекательности своей деятельности элитой информатизированного общества очень быстро становятся люди, участвующие в формировании сознания. Это «информационное сообщество», обладающее специфическими мировоззрением, системой ценностей и стилем поведения, неминуемо обособляется в рамках каждого отдельно взятого общества.

В результате в рамках каждого общества возникает глубокое противоречие между «информационной элитой», осуществляющей формирование общественного и индивидуального сознания, творящей «дивный новый мир», и основной массой населения (в том числе высоко обеспеченного и образованного), в силу специфики своей деятельности не имеющей доступа к информационным технологиям и являющейся поэтому исключительно объектом их применения.

От всех преимуществ информационной революции последнему достаются только голливудские блокбастеры, возможности далеко не всегда надежных вложений в инвестиционные фонды и довольно быстро растущая неуверенность в окружающем мире, сконструированном для них «информационной элитой».

Мировоззрение и психология этих групп становятся все более различными, и вторые, испытывая вполне понятные обиду и зависть, становятся движущей силой антиглобалистского движения – «новой левой инициативы», самой серьезной со времен Вьетнама.

Протест «неолуддитов» исторически обречен, как и всякий бунт против технологического прогресса. Однако, чем более развитым является общество, тем острее в нем проявляется описанное противоречие, так как тем выше в процентном отношении доля «информационной элиты» и тем заметней ее деятельность.

Понятно, что массовый и длительный протест неминуемо, просто в силу неизбежного столкновения с применением силы со стороны властей, рождает и все более широкое применение насилия с обеих сторон. Достаточно вспомнить попытки убийства полицейских антиглобалистами, а с другой стороны – издевательства и пытки, применяемые полицией ряда европейских стран против задержанных антиглобалистов, и убийства полицией непричастных к нарушению общественного порядка людей по время беспорядков в Генуе. Понятно, что взаимное насилие неминуемо будет нарастать и в течение относительно небольшого времени будет выковывать из элементов аморфного и цивилизованного движения протеста отдельные террористические организации.

Терроризм же, рождающийся в развитых странах, весьма быстро начинает сотрудничать с терроризмом развивающихся обществ, получая от него необходимые деньги и решая в принципиальном плане исключительно острую для последнего проблему технического оснащения и доступа к современным технологиям.

Выход спецслужб из-под гражданского контроля – повивальная бабка терроризма

Таким образом, терроризм имеет устойчивые и принципиально неистребимые в краткосрочной перспективе корни как в развивающихся, так и в развитых странах. Между тем практическая террористическая деятельность, как правило, осуществляется в ходе взаимодействия этих источников, несмотря на их глубокое различие.

Рассмотрим механизм взаимодействия «внешних» и «внутренних» (с точки зрения развитого общества) факторов терроризма на примере «эталонного» террористического акта, совершенного 11 сентября 2001 года против США.

Прежде всего, необходимо подчеркнуть, что столь сложно организованная и точно скоординированная операция [1], как данный террористический акт (практически одновременный захват четырех самолетов с успешным использованием трех из них – против ВТС и Пентагона), не могла быть организована одними представителями арабской культуры. Причина в том, что сама эта культура создает весьма существенные сложности для точного планирования и жесткой координации действий. Вероятно, в силу большей молодости ислама традиционный для всех религий мира тезис «все в руках божьих» трактуется исламом с наибольшей жесткостью и последовательностью, в результате чего мусульманин (по крайней мере, мусульманин-араб), открыто пытающийся четко планировать будущее, рассматривается общественной культурой как пытающийся присвоить себе исключительные полномочия Аллаха и частично подменить его. Таким образом, он совершает пусть неявное и неумышленное, но вполне очевидное святотатство.

Вместе с тем совпадение террористического акта с годовщиной Кемп-Дэвидских соглашений и активизацией связанных с бен Ладеном структур (нанесение новых ударов в Чечне, убийство лидера Северного альянса Ахмад-шаха Масуда, успешное поначалу наступление талибов на позиции войск этого альянса) может рассматриваться как хотя и косвенное, но тем не менее весомое доказательство причастности последних к террористическому акту даже в отсутствие информации, якобы имевшейся у руководства США (представленные им мировому сообществу материалы либо были недостаточны и ничего не доказывали, либо представляли собой еще более грубую и грязную фальшивку, чем состряпанные черносотенными элементами российской полиции «протоколы Сионских мудрецов»).

Вероятное сотрудничество с американскими мусульманами (наиболее заметной структурой которых представляется организация Фарахана, устроившая "марш полумиллиона черных мужчин на Вашингтон" и насчитывающая до 3 млн.чел.) вкупе с непредставимым для российских граждан разгильдяйством служб безопасности США (уже после террористического акта тщательной проверке на внутренних рейсах США подвергались только иностранцы) может объяснить глубокую укорененность террористов в американском обществе.

Однако сама по себе подготовка подобного террористического акта в принципе, технологически не представляется возможной без организаторов и, что не менее важно, психологов из развитых стран Запада либо Израиля (действительно, традиционный террорист – человек, не нашедший себе места в жизни и потому относительно легко идущий на смерть; в данном случае террористами были молодые люди в самом расцвете сил, владеющие несколькими хорошо оплачиваемыми и пользующимися спросом профессиями, прекрасно интегрированными в западное общество).

Кроме того, неизбежная инфильтрация хоть немного профессиональных спецслужб в представляющие хотя бы потенциальную угрозу для соответствующего общества экстремистские организации делает вероятность сохранения подготовки террористического акта подобных масштабов в тайне исчезающе низкой.

Наконец, крайнее нежелание руководства США рассматривать собственно «американские» следы террористических актов (достаточно вспомнить фактический отказ от расследования преступления, совершенного Тимоти Маквеем: он был едва ли не с облегчением объявлен одиночкой, хотя совершенная им операция – взрыв торгового центра – требует усилий, как правило, превышающих возможности одного человека) представляется не только признаком естественного для руководства сверхдержавы стремления «сохранить лицо», но и результатом определенного противодействия расследованию со стороны либо правоохранительных органов в целом, либо, что представляется более вероятным, влиятельных структур, существующих в системе этих правоохранительных органов.

Аналогичное впечатление вызывает и весьма эффективное и продуманное поддержание напряженности и внутренней мобилизованности в США после 11 сентября в результате распространения по почте спор сибирской язвы и падения самолета А-300 в Куинсе.

Прежде всего, понесенные США потери при продемонстрированном американцами полном отсутствии малейших представлений о способах обеспечения безопасности свидетельствуют о том, что рассылка писем со спорами сибирской язвы была не «бактериологической войной», а «бактериологическим недоразумением» (сибирская язва не передается от человека к человеку, что принципиально ограничивает масштабы ее распространения и делает ее относительно неэффективным оружием).

Распространение писем с «белым порошком» явилось актом не бактериологической, но информационно-психологической войны. Ведущие ее силы любили Америку: они стремились довести ее до состояния истерики, повышающей ее внушаемость, управляемость, мобилизованность и внутреннюю агрессивность, но ни в коем случае не хотели нанести ей какой-либо физический вред.

Падение самолета А-300 в Куинсе по картине, вырисовывающейся из первоначальных и потому наиболее достоверных сообщений американских СМИ, было, скорее всего, вызвано попаданием в двигатель зенитной ракеты типа «Стингер». Второй террористический акт, совершенный в условиях продолжающейся всеобщей паники и повышенной бдительности всех из исключения американских спецслужб, просто теоретически не мог произойти без по крайней мере опосредованного содействия их представителей. (Объявление этой катастрофы результатом «технической неисправности» вызывает в памяти шутку, по которой в первоначальном варианте доклада комиссии Уоррена сообщалось, что президента Кеннеди сбил пьяный мотоциклист, а также реальное заявление одного из американских аналитиков в прямом эфире CNN, по которому попадание двух пассажирских самолетов в башни ВТЦ «может быть вызвано несчастливым стечением обстоятельств», а не чьим-то злым умыслом.)

В силу изложенного представляется наиболее вероятным участие в подготовке террористического акта высококвалифицированных представителей спецслужб - либо бывших представителей спецслужб США, объединенных в ультраправые экстремистские организации, либо действующих представителей спецслужб США или Израиля (так как именно эти страны получили в результате рассматриваемых террористических актов безусловный политический выигрыш).

В то же время версия о подготовке и совершении данного террористического акта спецслужбами США (для дискредитации Буша, игры на бирже, создания повода для "чистки" соперничающих силовых структур и достижения десятков иных, столь же правдоподобных целей) представляется обычной для последнего времени экстраполяцией российской интеллигенцией ее представлений о собственной стране на американское общество.

Кроме того, помимо чисто психологических аспектов, государственная бюрократия (даже американских спецслужб) не способна на столь тщательную и эффективную подготовку.

Для снятия данного противоречия – "терракт не мог быть совершен без косвенного участия и осведомленности спецслужб и не мог быть совершен ими самими" – надо внимательней рассмотреть историю самого явления, на борьбу с которым с таким энтузиазмом собралось вставать "все мировое сообщество", – международный терроризм.

В значительной степени он скрупулезно создавался спецслужбами во время "холодной войны" для дестабилизации потенциального противника без угрозы развязывания войны ядерной. Прекращение блокового противостояния усилило естественный процесс его выхода из-под контроля "материнских" спецслужб и сделало его частично самостоятельным. Но и сегодня борьба против него как явления силами самих спецслужб представляется почти невозможной, так как борьба против каждой конкретной группы террористов создает угрозу разоблачения создававших их спецслужб (достаточно вспомнить, как "Талибан" вместе с героиновыми лабораториями, обеспечивающими его финансирование, создавали совместно представители спецслужб США и Пакистана).

Ситуация усугубляется таким крайне неприятным, но весьма распространенным феноменом, как "самофинансированием спецопераций": чтобы обеспечить себе некоторую оперативную независимость, многие спецслужбы мира, вероятно, занимались бизнесом. Времена ГУЛага, официально занимающегося широкомасштабной и вполне бесконтрольной хозяйственной деятельностью, канули в Лету, а описанные в голливудском фильме "Люди в черном" буколические порядки, при которых спецслужба получает доходы от патентов на изобретения, так никогда и не наступили.

Пандемия наркомании, волна за волной захлестывающая сейчас практически все относительно демократические страны, не в последнюю очередь, вероятно, связана с тем, что спецслужбы, как можно предположить, использовали для своего самофинансирования в первую очередь наркобизнес (хотя скандал "Иран-контрас" засвидетельствовал наличие и иных механизмов), развивая наркомафию в качестве контролируемого источника финансирования деликатных операций.

В США ее развитие – вероятно, без предварительного умысла – оказалось "социально-этническим стабилизатором", довольно действенно тормозящим развитие конкурирующих с белыми этнических групп и осуществляющих "выбраковку" асоциальных элементов среди белых. Фактическое отсутствие наркомании в Советском Союзе свидетельствует, что советские спецслужбы (вероятно, в силу бюрократизации, от которой и погибла советская система управления) довольствовались преимущественно бюджетным финансированием. Однако "кубинский скандал" начала 80-х годов, а также многочисленные скандалы, связанные с контрабандой оружия, свидетельствуют о существовании такой практики (нацеленной, вероятно, на наиболее емкий рынок США и Западной Европы) и в некоторой части "социалистического лагеря".

В общем случае, чем демократичней страна, тем труднее получать официальное финансирование спецопераций и тем реальней угроза общественного контроля и огласки. Эта трудность и эта угроза неминуемо должны были стимулировать практику "самофинансирования спецопераций" (в том числе и через наркоторговлю) в развитых демократических странах намного сильнее, чем в относительно авторитарных, где спецслужбы толкали к самофинансированию на порядок более слабые мотивы - бедность или жадность конкретных руководителей. Кроме того, спецслужбы бедных стран, как правило, не достигали необходимого для самостоятельного сотрудничества с наркомафией уровня развития и оставались своего рода "филиалами" спецслужб развитых демократических стран.

Соответственно, связь спецслужб с наркомафией, а значит, – и их зависимость от нее – должна быть в развитых демократических странах по крайней мере не слабее, чем в относительно авторитарных.

При этом спецслужбы, используя наркомафию в своих целях, не могут сами не попадать под ее, хотя бы и незначительное, влияние, которое неминуемо распространяется через них на всю политику развитых государств. Классический пример – поддержка НАТО наркопартизан в Косово, осуществленная с полным игнорированием международного права и ООН и завершившаяся в конце концов масштабными этническими чистками против сербского населения, насильственным отделением Косово от Югославии и превращением его в "рай для наркомафии". Менее явным примером является продолжающаяся и по сей день борьба «прогрессивной мировой общественности» за независимость Чечни, делом доказавшей в 1996-1999 годах свою неспособность к самостоятельному существованию в каком-либо ином качестве, кроме как инструмента транзита наркотиков на территорию России и далее в Европу.

Однако значительно более важно, что практика "самофинансирования спецопераций" обеспечивает по крайней мере частичный выход спецслужб из-под гражданского контроля собственной страны (как из-за обеспечения независимости финансирования, так и из страха разоблачения). Это видно на примере Пакистана, где, как отметила Беназир Бхутто, даже президент Мушарраф, захвативший власть в результате военного переворота, не в состоянии поставить под реальный контроль спецслужбы, "создавшие" Усаму бен Ладена.

В странах с развитой демократией полный выход спецслужб из-под общественного контроля невозможен, но частичный, как показывает изложенное, практически неизбежен.

Выход отдельных элементов спецслужб из-под национального гражданского контроля превращает их в самостоятельных субъектов не только внутренней, но, в условиях глобализации, и мировой политики. В этом отношении террористический акт 11 сентября действительно знаменует собой новый этап развития человечества (хотя самостоятельность элементов спецслужб проявлялась и раньше – классическим примером являются гипотезы об отсутствии реакции ФБР на информацию о подготовке убийства Дж.Ф.Кеннеди).

Оторванность от объективных общественных интересов и закрытость делают освободившиеся от гражданского контроля элементы спецслужб непредсказуемыми, а пренебрежение к гуманитарным ценностям, наличие слабо ограниченных ресурсов и наработанное в бесчисленных "информационных войнах" умение манипулировать общественным мнением мира и национальных элит, не говоря уже о мнении собственного начальства, - смертельно опасными.

Таким образом, террористический акт в США, скорее всего, проводился с по крайней мере косвенным участием вышедших из-под общественного контроля элементов спецслужб, и энергичная реакция развитых стран на террористический акт была призвана в том числе и скрыть этот неприглядный факт.

Раскрытие мотиваций этого злодеяния в настоящее время представляется практически невозможной в силу недостатка информации и трудности анализа "на стыке" силовой психиатрии, геополитики и мировой экономики, но его последствия, в целом благоприятные для США и Израиля, – признак высокой точности и адекватности оценок.

Самостоятельность спецслужб

Самым трагическим моментом изучения международного террора, как и террора вообще, является объективная неустранимость всех порождающих его факторов. Это относится не только к принципиальным факторам, связанным с закономерностями эволюции развитых и развивающихся обществ, но к такому, казалось бы, «техническому» фактору, как частичный выход спецслужб из-под гражданского контроля.

В самом деле: сама природа спецслужб и специфика выполняемых ими общественно необходимых функций категорически отрицает полноту подобного контроля.

Как бы ни стыдились этого правоведы и демократы, особенность спецслужб, за которую они и получили приставку «спец», заключается в неявном делегировании им со стороны общества права нарушать в случае необходимости законы самого этого общества.

Необходимость этого права связана с инерционностью, а возможно – и имманентной недостаточностью демократических процедур, в силу чего общество может оказаться просто не в состоянии (и уж точно – не в состоянии вовремя) отреагировать демократическим путем (при помощи изменения законов) на внезапно появившуюся новую опасность. Спецслужбы призваны восполнять неизбежную инерционность демократического механизма, в том числе, при необходимости, - и путем его отрицания.

Трагизм их положения (а точнее – положения всех, кто вольно или невольно, даже в небольшой степени соприкасается с их деятельностью) заключается в том, что в условиях неизбежной нехватки времени, ограниченности информации и несоответствия алгоритмов принятия решений (даже существующих внутри самих спецслужб) качественно новым ситуациям определение критериев данной «необходимости» оказывается в исключительной компетенции самих спецслужб.

Естественно, это порождает стремление спецслужб к расширительному толкованию своих полномочий и рассмотрению любой кризисной ситуации как «чрезвычайной», требующей если и не прямого нарушения, то как минимум игнорирования действующего законодательства. Однако, с другой стороны, как показал опыт Советского Союза, чрезмерное давление на спецслужбы (пусть даже со стороны не общества, а остальных элементов аппарата государственного управления), ограничивающее их самостоятельность и отнимающее у них право самостоятельной оценки степени критичности ситуации, лишает их дееспособности и делает общество беззащитным перед разрушительными тенденциями.

Именно поэтому история эффективных спецслужб даже в демократическом обществе во многом является нескончаемой чередой превышения полномочий, необоснованного нарушения гражданских прав, скандалов и человеческих трагедий. По-настоящему эффективные спецслужбы всегда частично находятся вне гражданского контроля, ибо их основная функция как раз и заключается в восполнении его недостаточности.

Именно поэтому они парадоксальным образом всегда представляют собой угрозу с точки зрения прямого или косвенного стимулирования терроризма: обнаружив, что та или иная опасность обществу может быть устранена только террористическими мерами или с привлечением террористических организаций, дееспособный и эффективный сотрудник спецслужб данного общества неминуемо должен совершить действия, объективно способствующие развитию терроризма.

Однако это еще полбеды.

Самое неприятное заключается в том, что управление обществом в условиях доминирования информационных технологий во многом основано не на реальных изменениях, а на формировании массового и индивидуального сознания, осуществляемого весьма широким спектром мер – от безобидной публикации статей до осуществления террористических актов, делающих общество более внушаемым либо направляющим его мысли и эмоции в нужное русло.

Конечно, применение для формирования сознания столь интенсивных и разрушительных для психики воздействий, как террористические акты, возможно только в чрезвычайных обстоятельствах и, как правило, будет свидетельствовать об исправлении допущенных в этой сфере значительных ошибок.

Однако управляющие системы, сформировавшиеся в еще «доинформационном мире», проявляют все меньше адекватности при столкновении с ускорением изменений, с одной стороны, и широкомасштабным и разнонаправленным формированием сознания соответствующих обществ, с другой. Поэтому количество серьезных ошибок, совершаемых ими, как минимум остается довольно высоким (если не стремительно возрастающим), - и, соответственно, высоким остается количество «запущенных» проблем, требующих для своего разрешения экстраординарных мер, до террористических актов включительно.

Следует признать, что гипотеза об использовании террористических актов для формирования сознания соответствующих обществ в силу отсутствия информации (по крайней мере, общепризнанной информации) является в настоящее время принципиально недоказуемой. Однако ключевое (и наиболее распространенное) содержательное возражение против нее, заключающееся в априорной несовместимости представителей спецслужб и медиатехнологов, представляется несостоятельным.

Противоречия между спецслужбами и медиатехнологами действительно весьма глубоки, прежде всего в силу коренных различий в образе действия (первые склонны к максимальной закрытости, вторые - к открытости) и вытекающего из них несовпадения систем ценностей. Однако при всем этом масштаб и значимость этих противоречий обычно существенно преувеличиваются.

По-настоящему эффективные спецслужбы и медиатехнологи в современных условиях, насколько можно понять, выступают, как правило, практически единым фронтом, действуя часто по единому плану, дополняя и страхуя друг друга. Ведение современных "информационный войн", принципиальным элементом которых является "глубокое комплексное воздействие на чувства отдельного человека или управляющей системы в целом с целью подчинения их поведения провоцируемым и программируемым эмоциям", попросту невозможно силами одних только спецслужб или одних только медиатехнологов.

В частности, можно предположить, что террористические акты не только применялись и применяются, но и будут применяться для направления в нужное русло общественных эмоций – как за пределами обществ, к которым принадлежат осуществляющие указанные акты организации, так и внутри самих этих обществ.

Управление такого рода, как это ни кощунственно звучит, может оказаться достаточно эффективным, хотя в силу характера побочных эффектов и не применимым регулярным или массовым образом способом решения отдельных назревших проблем.

В качестве иллюстрации тезиса о принципиальной возможности использования экстраординарного воздействия на общество в форме террористических актов рассмотрим влияние террористического акта 11 сентября 2001 года на решение основных стратегических проблем развития современных США. Этот пример в силу своей относительной свежести представляется менее изученным и менее очевидным для читателя, чем, например, влияние на российское общество совершенных чеченскими террористами террористических актов сентября 1999 года, вызвавших его успешную мобилизацию и сплочение вокруг будущего президента России, а тогда и.о.премьер-министра В.Путина.

Во избежание нелепых искажений подчеркнем (хотя это и так не вызывает практически никаких сомнений), что и в том, и в другом случае позитивное воздействие террористических актов носило побочный, случайный характер и, по всей вероятности, было крайне неприятной неожиданностью для их организаторов.

Влияние террористического акта на стратегические проблемы США

Террористический акт против США ввергнул американское общество в глубочайший шок, не идущий ни в какое сравнение с российским шоком двухлетней давности. Истерические реакции эмигрантов на Интернет-форумах и доходящая до призывов к геноциду по религиозному признаку риторика американоориентированной части российской интеллигенции способны дать о его глубине лишь самое приблизительное представление. Многочисленные наблюдатели отмечали, что в глазах национальных гвардейцев, дежуривших в оцеплении вокруг руин Всемирного торгового центра, застыло выражение остервенелого отчаяния, характерного для российских солдат и заключенных.

Потрясение было во многом усилено тем, что в зданиях Всемирного торгового центра (да и в аналитическом центре Пентагона) работали наиболее энергичные и квалифицированные специалисты, подлинная элита «новой экономики».

Но главной причиной шока стало исключительное значение, которое американцы придают не только своему доминированию в мире, но и своей безопасности (как личной, так и коллективной). Так, мировоззренческий смысл программы ПРО как раз и заключался в отгораживании "крепости Америка" от ширящейся за ее пределами нестабильности - пусть даже и вызванной ее собственными действиями.

В то же время наглядная угроза личной и коллективной безопасности оказала значительное мобилизующее воздействие и способствовало решению основных стратегических проблем США: экономической, этнической, технологической, гео- и внутриполитической.

Экономическая проблема заключалась в торможении развития мировой и американской экономик в том числе из-за чрезмерных аппетитов американских нефтяных корпораций. Террористический акт 11 сентября 2001 года дал оправдание падению американских рынков, позволив США "сохранить лицо". В самом деле: одно дело - пасть жертвой вызванного внутренними причинами структурного кризиса, связанного с вытеснением предприятий реального сектора более эффективными предприятиями, использующими информационные технологии, и совершенно другое – жертвой чудовищного по своей жестокости и изощренности преступления. При этом террористический акт заставил руководство США активизировать программы стимулирования экономического роста, на которые ранее оно попросту не обращало внимания.

Подрыв же системы социального обеспечения США, "завязанной" на их фондовый рынок, – долгосрочная проблема, для решения которой еще есть время и которая даже в случае игнорирования не проявится сразу. Но даже в самом худшем случае снижение весьма высокой социальной нагрузки на американскую экономику простимулирует развитие последней, хотя и снизит популярность президента, оказавшегося на своем посту в неподходящий момент.

Позитивным экономическим следствием террористического акта следует признать то, что он заставил американские нефтяные корпорации поступиться эгоистическими интересами и наконец-то осуществить меры, направленные на снижение цены на нефть, "дав вздохнуть" не только мировой, но и собственно американской экономике.

Но главное – он дал США повод не просто еще раз применить, но качественно углубить применяющуюся ими для привлечения капитала стратегию "экспорта нестабильности". Длительная война с терроризмом, о которой говорил Буш, будет вестись далеко от США - в Евразии. Нанося удар по тщательно подобранной мишени, произвольно превращенной в очередной символ «исламского терроризма», США объективно будут провоцировать ответ, который в условиях фактически военного времени не может быть слишком сложным и, соответственно, не может наноситься на значительное расстояние. Это значит, что этот ответ будет дестабилизировать в первую очередь страны, находящиеся в непосредственной близости от "исламской дуги напряженности".

Таким образом, с экономической точки зрения "американская месть" явится продолжением политики дестабилизации конкурентов при помощи одновременного укрепления и раздражения "исламского фактора". В 1999 году она была с сокрушительным успехом применена против Европы; теперь масштабы дестабилизации расширятся на всю Азию, и бегство капиталов из США быстро сменится многократно усилившимся бегством капиталов уже на их территорию. (Стоит обратить внимание, что умелая дестабилизация натовцами ситуации в Македонии во время сентябрьского кризиса привела к бегству капитала из США в основном в страны, не входящие в еврозону. При этом в Швейцарии, которая, в отличие от другой "гавани" - Великобритании - не является ближайшим союзником США - произошел демонстративный расстрел одного из региональных парламентов сумасшедшим террористом).

Этническая проблема достигла в США катастрофических масштабов на президентских выборах 2000 года, когда общество оказалось разделено строго пополам - и строго по этническому принципу.

Катастрофа сплотила основные этнические группы США и выплеснула энергию межэтнической вражды (в том числе в форме погромов и убийств) на незначительные во внутриполитическом плане группы арабов и особенно сикхов. (Существенно, что россияне продемонстрировали несравненно больший уровень цивилизованности, чем американцы – в аналогичных в принципе обстоятельствах сентября 1999 года в России и речи не было о чеченских погромах).

Внутриполитическая проблема заключалась в недостаточной легитимности Буша, вызванной как минимальным перевесом и неубедительным подсчетом голосов на выборах, так и, как это ни фантастично звучит, неконституционностью самой процедуры президентских выборов при помощи коллегии выборщиков.

Именно террористический акт заставил Гора, менее года до того отозвавшего свои поздравления с победой, публично присягнуть Бушу и надолго исключил саму возможность открытой политической оппозиционной деятельности.

Кроме того, террористический акт дал республиканцам прекрасный повод для проведения вожделенной "глубокой чистки" силовых структур от целых групп, недостаточно тесно связанных с ними в политическом и мировоззренческом отношении.

Управленческая проблема была вызвана недостаточной легитимностью президентской команды, что привело к недостаточной последовательности при проведении конкретных назначений. В результате руководители целого ряда ключевых ведомств оказались практически несовместимы друг с другом.

Так, заместителем относительно умеренного госсекретаря Пауэлла стал "ястреб", а заместителем "ястреба" министра обороны Рамсфилда – относительно умеренный Вулфовиц. При этом Рамсфилд настойчивыми требованиями сократить традиционные военные программы ради ПРО довел своих подчиненных-генералов до состояния, промежуточного между открытым неповиновением и "всхлипывающей забастовкой" [2].

Терракт не просто мобилизовал аппарат управления США и заставил его действовать как единая команда, но и повысил его эффективность. Так, в течение 2001 года выработка и реализация внешней политики постепенно перешла под контроль "связки" Чейни-Рамсфилд, а более умеренные и менее предвзятые по отношению к России Пауэлл и Райс были оттеснены далеко на второй план. При этом ухудшавшееся здоровье Чейни все в меньшей степени позволяло ему эффективно выполнять взятые на себя обязанности.

В условиях кризиса Чейни поддался требованиям охраны и покинул Белый дом (подобно российскому премьеру И.Силаеву 19 августа 1991 года), а реальную координацию федеральных властей осуществляла героически (без всякой иронии – для такого поведения нужно изрядное присутствие духа) сидевшая в его подвале и не отпустившая оттуда никого из своей команды К.Райс. В результате по возвращению Буша влияние Чейни довольно существенно снизилось, а Рамсфилд без его поддержки не смог сохранить свое влияние. На первый план вышли Пауэлл и Райс, которые, не блокируясь, обеспечили нужное для эффективной внешней политики разнообразие взглядов.

Технологическая проблема заключается в том, что крах в апреле 2000 года рынков акций высокотехнологичных компаний разрушил сложившуюся к тому времени в США модель стимулирования технологического прогресса. Единственной возможной альтернативой стало государственное финансирование, символом и одним из основных инструментов которого стала программа ПРО. Она имеет в первую очередь не военное, но экономическое значение, так как является важнейшим способом поддержания технологического лидерства и, соответственно, экономического доминирования в мире.

Однако широкий международный протест и отсутствие единодушной внутренней поддержки тормозили программу ПРО, подрывая тем самым конкурентоспособность США.

Вызванное террактом общее помешательство на безопасности при минимальной политтехнологической корректировке в кратчайшие сроки позволило переломить скептическое отношение американского общества к ПРО и объявить о ее начале. Сопротивление же "мирового сообщества" американским оборонным инициативам оказалось попросту невозможным, так как имело слишком много общего с пособничеством террористам.

Таким образом, 11 сентября были сметены на только две башни ВТЦ и аналитическое управление Пентагона, но и все помехи ПРО.

Наконец, геополитическая проблема США заключалась в том, что мирный распад СССР лишил оправдания их мировое доминирование и создал объективную угрозу их статусу сверхдержавы. Сверхдержава осуществляет военно-политическую защиту своих союзников, в обмен на которую те ограничивают свою экономическую конкуренцию с ней. В результате она получает двойной выигрыш: с одной стороны, от ограничения конкуренции, с другой – от технологического лидерства, являющегося естественным следствием концентрации военных расходов (именно они, как показывает практика, служат наиболее эффективным способом стимулирования технологического прогресса).

Этот выигрыш существует, пока существует достаточно серьезная внешняя опасность. Распад СССР по кровавому югославскому сценарию (такие проработки делались) плавно заменил бы "советскую военную угрозу" угрозой "постсоветского хаоса" и не просто сохранил, но значительно укрепил бы оправдание глобального доминирования США: они остались бы единственным защитником человечества от опасности, исходящей с территории бывшего СССР, от волны террора и насилия.

Относительно мирный распад СССР разрушил эти планы, и глобальное доминирование США утратило оправдание. США перестали выполнять необходимую остальным странам миссию, ради которой те умеряли бы свою конкуренцию с ними и так и не смогли найти ей замену. Попытки назначить нового "общечеловеческого врага" успехом не увенчались: Россия была слишком слабой и дружелюбной, Ирак - слишком незначительным, Китай - слишком тесно связанным с Европой и слишком сильным, а террористы, как блохи, у каждого были свои. В результате и Европа, и Китай, и арабский мир начали преследовать собственные интересы, бросая США вызов в самых различных сферах.

И все сегодняшние проблемы США – оттого, что 10 лет назад из-за разумности и стойкости народов нашей Родины они "потеряли темп".

Эгоистическое и неграмотное поведение Буша обострило отношения США с ЕС; так, отказ от Киотского протокола вызвал в Европе буквально взрыв ярости и подготовку самого широкого спектра негативных реакций – от одностороннего его подписания до введения санкций против американского экспорта в ЕС [3].

Чудовищное и очень американское по своей наглядности и телегеничности злодеяние вернуло "цивилизованному человечеству" общего врага, а США – оправдание их доминирования. Дошло до того, что они получили военную инфрастуктуру в еще недавно казавшейся недосягаемой для них Средней Азии, начав процесс вытеснения оттуда России и недопущения туда Китая.

При этом США находятся в лучшем положении, чем в период "холодной войны", так как враг, в отличие от тогдашней ситуации, не только не самоочевиден, но, напротив, невидим для всех, кроме сверхдержавы, которая обладает монополией на определение, а по сути - на назначение этого врага.

Российские наблюдатели, как правило, не отдают себе отчет в том, до какой степени для американского общества важны юридические формулировки. Декларация о "войне", воспринятая россиянами как метафора, оживляющая воспоминания о Великой Отечественной и о страхе перед ядерной катастрофой, для самих американцев имеет четкий юридический смысл.

В мирных условиях подозреваемого надо поймать, доставить в суд, дать ему адвоката и выслушивать его не вполне удобные высказывания (случай Милошевича). Более того: подсудимый может доказать свою невиновность (случай Димитрова) или продемонстрировать убежденность (случай Маквея). Все это сложно, недостаточно надежно и, в конце концов, слишком долго, – а общественное мнение нуждается в шоу "Месть" (характерно, что американцы не говорили о "возмездии") прямо сейчас.

Состояние же войны позволяет полностью отмести все демократические формальности (существенно, что США вообще понимают "права человека" как привилегию американцев и европейцев; их толерантность существует "только для белых") и осуществлять демонстративное наказание "плохих парней" в те сроки, когда это нужно, исходя из внутриполитической ситуации, и без каких-либо доказательств (представленные союзникам, а затем и России "доказательства" могут быть признаны таковыми лишь судом).

В самом деле: бен Ладен был объявлен виновником терракта задолго до предъявления (а если исходить из здравого смысла, то и до сбора) доказательств. То, что в конце концов они были предъявлены в первую очередь союзникам США, может иметь (помимо демонстрации отделения "агнцев от козлищ" и запугивания всех относительно самостоятельных стран) только одну цель: проверку степени убедительности этих доказательств на заведомо лояльной и польщенной аудитории с целью их последующей доработки.

Существенно, что в результате терракта один человек – президент США Буш – подменил собой Совет безопасности ООН, при полной поддержке мирового сообщества присвоив себе такие его неотъемлемые функции, как определение агрессора и выдачу санкции на применение против него силы.

При этом изменения психологии не произошло. США остались прежними, и об их неготовности к международному сотрудничеству свидетельствует осознанный отказ от помощи российских спасателей, который, с учетом опыта МЧС, стоил американскому народу как минимум десятки человеческих жизней. Террористы убили тысячи людей, но как минимум десятки убиты высокомерием администрации США, показавшей, что она не хочет быть ничем обязанной другим странам.

Это чудовищно, но вполне логично: сверхдержава в мировой системе координат находится непосредственно между Господом Богом и остальным человечеством. Ситуация, в которой какая-либо страна может хоть в чем-то помочь сверхдержаве, то есть хоть в чем-то встать на один уровень с ней, объективно подрывает ее престиж, снижает самооценку ее общества, ставит под сомнение ее лидерство.

Администрация США думала долго – почти двое суток, но сделала правильный выбор, заплатив за сохранение правильного самоощущения американского общества жизнями десятков сограждан.

На этом драматическим фоне решение стратегических проблем Израиля выглядело просто новогодним подарком.

Безысходный конфликт с палестинцами, подогреваемый эгоистичными настроениями различных групп влияния в американском обществе и весьма сильным в израильском обществе "комплексом вины" перед арабами, а также постепенное изменение настроений мирового сообщества в пользу арабов (с осуждением применения силы Израилем) углубили раскол в мировом сионистском движении, усилив до критического уровня позиции тех, кто считал необходимым отказаться от систематической поддержки Израиля, перестав расходовать на это средства американской общины.

В перспективе это создавало угрозу самому существованию Израиля; война США с исламским терроризмом стала для него спасением в прямом смысле этого слова.

Антитеррористический интернационал

Таким образом, террор является не только неизбежным элементом современного этапа развития человечества, но и, как это ни чудовищно звучит, одним из труднозаменяемых механизмов саморегулирования его развития.

Естественно, констатация этих фактов ни в коей мере не отрицает того, что террор является злом, против которого необходимо бороться. Даже если на современном этапе развития его нельзя искоренить полностью, его можно ограничить, накопив опыт и проработав соответствующие механизмы для того времени, когда изменение характера развития человечества позволит наконец от его ограничения перейти к его полному уничтожению.

Одним из инструментов борьбы с международным терроризмом, как многократно подчеркивалось на разнообразных конференциях, является сотрудничество правоохранительных и специальных служб. Принципиально важным аспектом этого сотрудничества, игнорируемым большинством участников процесса, является необходимость переноса центра тяжести антитеррористического сотрудничества со спецслужб на правоохранительные (в первую очередь полицейские) органы.

Причина этого проста: большинство эффективных спецслужб по самой своей природе в той или иной форме поддерживали «деловые» отношения с разного рода террористическими организациями, что резко ограничивает их возможности в борьбе против этих организаций. Полицейские же структуры, как правило, никогда не вступали с террористами в институциональное сотрудничество и относятся к ним исключительно как к подлежащему скорейшему уничтожению источнику общественной опасности.

Перспектива организации по-настоящему плодотворной международной борьбы с терроризмом видится в совмещении усилий Интерпола (при котором, возможно, придется создать специализированное бюро), национальных полиций и недавно созданной международной общественной организации «Всемирный антикриминальный антитеррористический форум». Роль спецслужб в эффективной борьбе с международным терроризмом должна заключатся в первую очередь в предоставлении полиции и Интерполу всей полноты располагаемой ими информации.

Октябрь 2001 года